Сладкая смерть
10 июля 2017

Сладкая смерть

Некоторое время назад меня приняли в секретную группу гурманов на Фейсбуке. Попасть туда можно только по рекомендации и только после строгой проверки, которую проводит куратор-основатель. Там собрались главные фуд блогеры мира, гастрономические критики, эстеты, поставившие своей целью исследовать все рестораны с мишленовскими звездами, молодые шефы и т.д. Группа эта довольно малочисленна, не больше 300 человек, причем прием новых членов приостановлен – куратор сообщила, что нас развелось слишком много…

В этом маленьком социальном кругу довольно профессионально (и очень страстно) обсуждают рестораны, гастрорейтинги, фестивали, скандальные рецензии и т.д. Чаще всего просят рекомендаций – еду туда-то и тогда-то, что посоветуете, друзья-гурманы? Или – есть бронь в L’Astrance на такое-то число, кто со мной? Или – есть ли в Париже приличные места, открытые в воскресенье? Очень полезное сообщество для человека, который полжизни проводит в деловых путешествиях и пытается раскрасить их разными гастрономическими нюансами.

Две недели назад один из членов группы спросил: «Какой ресторан вы бы выбрали для своей последней в жизни трапезы?» Вопрос вызвал целую бурю комментариев. Всем, решительно всем, было что сказать.

Сам вопрос не был для меня новым. Мы с дочерью любили играть в гастрономические игры со смертью: Что мы выберем для последней еды перед казнью? Что из съестного возьмем на необитаемый остров? Что будем есть, если надо будет до конца жизни ограничиться только пятью продуктами? И все такое. Но вот какой ресторан выбрать, почему то никогда не задумывались.

Я ползла вниз по длинной ветке этой дискуссии, читала ответы и, разумеется, искала свой собственный.

Некоторые мои фейсбучные друзья-гурманы попытались уйти от прямо поставленного вопроса и сразу заявили, что в ресторан вообще не пойдут, а предпочтут мамино домашнее жаркое или бабушкин яблочный пирог где-нибудь в Эдеме своего детства под раскидистым деревом. Но модератор жестко вернула ренегатов в гастрономическую реальность. Вопрос был о ресторанах, так что никаких бабушек! Вперед к звездам, пусть и мишленовским.

Посыпались названия. Конечно, часто встречались обычные подозреваемые - L'Ambroisie, Osteria Francescana, Le Duc, L’Arpege, Fat Duck, Elkano, El Celler. Кто-то размечтался, что вот если бы чудом воскрес elBulli, то за это стоило бы умереть. Кто-то хотел встретить смертный час в French Laundry, но только тогда, когда там царил шеф Корей Ли. Кто-то только что вернулся из Мексики и хотел назад, чтобы умереть в тамошней Noma. Добрая треть гастрочленов проголосовала за Японию – Matsukawa в Токио, Kitcho в Киото и десятки омакасе меню от великих шефов. Оно и понятно – в последний час хочется высшей красоты и ритуального совершенства. Кто-то заявил, что в последние часы жизни надо все-таки веселиться, а не просто благоговейно вкушать и выбрал искрометный барселонский Tickets. Кто-то ушел в детали – стол у окна в La Tour D’Argent, непременно с уткой и кнели под две (это же надо успеть!) бутылки бордо. Или шоколадный торт в L’Ambroisie, так чтобы умереть с последней ложкой. Но абсолютным чемпионом оказался маленький сельский баскский Extebarri в окрестностях Бильбао (6-е место в списке 50 best). Кто-то из группы даже пошутил, что учитывая количество гурманов, готовых умереть в Extebarri, шеф и хозяин Виктор Аркинзонис должен подумать о кремационном костре. Гурманы немедленно подхватили шутку – поскольку в Extebarri все блюда готовятся на гриле или открытом огне, то это будет логическим продолжением (и логическим завершением) великой кухни. Смерть с огоньком. И с дымком. Cюжет для Владимира Сорокина.

Большинство назвавших своим последним приютом Extebarri уточняли, что столик должен быть непременно на терассе, чтобы можно было жевать лучший в мире стейк глядя на мирные горные виды. Выбирая последний в жизни ресторан, гурманы думали не только о еде. Они хотели большего – кульминации всех чувств, не только чувства вкуса. Море, вкусный воздух, горы, пейзаж за окном. Один из моих друзей задал еще более важный вопрос: «А можно выбрать, с кем я буду есть?». И правда – хотим ли мы есть в одиночестве в свой предсмертный час?

Даже последнюю тюремную трапезу приговоренные к смерти когда-то должны были разделить со своим палачом – акт высшего земного примирения. Недавно в сети я наткнулась на списки еды, которую заказывают приговоренные к смертной казни – это были документы из разных американских тюрем (там предсмертные трапезы дипломатично называют «специальной едой», спецзаказом). Я как будто читала меню дешевого фаст-фуда – френч фрайз, чизбургер, биг мак, куриные наггетсы, яблочный пирог, бекон, яичница, мороженое, пицца хат, начос, молочный коктейль. Если бы съела все это, я бы умерла. Без всякой летальной инъекции.

Мне, конечно, хотелось бы думать, что фастфуд взращивает худшее в людях – и вот они, эти зверские серийные убийцы, насильники и маньяки, запивающие свой вечный бургер бессмертной колой. Но боюсь, что предсмертная тоска по фаст-фуду – это тоже своего рода возвращение в детство, к семейным походам в Макдональдс, к хрусту утреннего бекона, к привычному и понятному вкусу яблочного пирога. Мои фейсбучные гурманы ведь тоже поначалу порывались выбрать не мишленовский ресторан, а мамин ростбиф и бабушкины деревенские яйца. Кстати, в Техасе традицию последней еды отменили совсем недавно, в 2011 году, после того, как один из заключенных заказал немыслимую гору разнообразного фаст-фуда, а потом заявил, что у него пропал аппетит. Ну знаете, это уже не в какие ворота! – сказал техасский сенатор. С тех пор – никаких разносолов. Да и едва ли мне доставили бы в камеру омакасе от киотского шефа или мильфей от Алана Пассара. К тому же, в каждой тюрьме существует строгий бюджет на последнюю трапезу – от 15 до 40 долларов, в зависимости от штата. Я прикинула, что если приговорят во Флориде, на мильфей хватит.

Среди смертников нашелся даже один гурман, приговоренный к казни в Юте в 2010 году. Он не просто заказал лобстера со стейком, яблочным пирогом и ванильным мороженым, но и попросил, чтобы ему дали все это съесть под «Властелина колец». Я немедленно вспомнила, как в детстве я поглощала свои любимые продукты под любимые книжки. «Карлсон» был заляпан пятнами от жареных в масле мясных пирожков; страницы «Прекрасной Маргарет» слиплись от пломбира за 48 копеек, посыпанного порошком какао «Золотой ярлык», а «Партизанка Лара» пахла дефицитной трердокопченой колбасой из папиного продуктового заказа. Мама сердилась и говорила, что есть надо за столом, не отвлекаясь. А я думала: «Что она понимает в двойном удовольствии!»

Впрочем, что вспоминать детство – хотя оно всегда вспоминается, когда всерьез задумываешься об экзистенциальном смысле еды. Мне все еще предстояло ответить на вопрос: а я то какой ресторан выберу?

Для моих фейсбучных друзей еда была порталом в вечность, концентрированной формой чувственной связи с их собственной природой. Поэтому эта ветка и читалась как чистая поэзия. Логично было бы назвать мой любимый L’Arpege (не слишком оригинально, я понимаю). Но что-то меня останавливало. Там правит еда и только еда. Она так проста и так совершенна, что до вечности рукой подать. А хочется потянуть время на земле. Потом я вписала ментоновский Mirazur – и тоже стерла. Там, конечно, белоснежная терасса над сверкающим морем, но мне мешает балет мишленовского священнодействия вокруг каждого блюда – в последний час хочется, чтобы тебя оставили в покое… Потом написала Faviken. Как и в случае с мексиканским Nomа, поездка в Faviken сквозь шведские снега и сказочные хвойные леса– это испытание, посвящение, паломничество в поисках идеала. Это было, пожалуй, теплее всего. Но умереть в чужих холодных краях, пусть даже и в Чистилище… Я поняла, что хочу солнца и тепла.

И тогда я написала «Aragosta». Итальяно-балканский ресторан в сосновой роще на берегу адриатического моря в черногорском Ульцине, где управляет албанец Ляпо, хозяин и шеф. Вы этот ресторан не знаете. И никто из моих гастро-друзей не знает. Его вообще-то и не стоит знать, потому что нет в нем ничего особенного. Я бы села под деревом за деревянным столом на террасе, заказала бы осьминога с лимоном, рыбу лист на гриле (местное название камбалы), салат с местным белым сыром и бокал ледяного Совиньона с запахом болгарского перца, в который можно смело бросать лед, потому что испортить его не страшно. Мои дети просились бы купаться после мороженого или уговаривали бы меня сыграть в «угадай героя», а я бы лениво думала, стоит ли выпить еще турецкого кофе или на сегодня хватит.

Ничего особенного. Ровным счетом ничего. Кроме того, что я была там счастлива бесчисленное количество раз. И как выяснилось, этого достаточно, чтобы умереть.