Невкусные люди
20 сентября 2016

Невкусные люди

Иллюстрация: Нана Тотибадзе

Много лет назад одна из моих интеллигентных питерских подруг сказала: «Я было совсем влюбилась. Красавец, умница, хорошая семья и все такое. А потом он признался, что его любимый фильм — „Экипаж“. И все перечеркнул. Я больше смотреть на него не могла».

Помню, я тогда сильно удивилась. Конечно, я все понимаю — душевная близость, общие интересы, общие культурные коды. Но чтобы вот так взять и разлюбить из-за фильма «Экипаж»!

Мне кажется, я легко прощаю людям чуждые мне культурные пристрастия. Ну любит он «Матрицу» или «Людей Икс». Пусть, от фон Триера и Хичкока не убудет. Считает великими писателями братьев Стругацких и Кастанеду — да пожалуйста! Слушает Джастина Бибера — ну не знаю, всему, конечно, есть предел…

Но есть область, в которой я нетерпима, как Святая инквизиция. И есть фраза, способная раздавить самую трепетную близость в зародыше. Сколько раз начало прекрасной дружбы было перечеркнуто словами, сказанными в порыве нежной доверчивости: «Вообще-то я не гурман!»

Сердце мое обрывалось и падало. Вот он, мой фильм «Экипаж»! Конец романа. По молодости я еще как-то пыталась потянуть время, приспособиться, убедить себя, что гастрономические вкусы поддаются эволюции, если не революции, что терпение и труд все перетрут. Со временем я поняла, что со взрослыми людьми гастрономическое перерождение случается крайне редко.

Вкусовые рецепторы надо тренировать с детства — или в крайнем случае с ранней юности. Именно тренировать, как мускулы. Учиться различать оттенки вкусов, гармонию и дисгармонию их сочетаний, получать удовольствие от вида, запаха, порядка подачи блюд. Чувствовать продукты как нечто живое, узнавать в них сезон, стихию, прикосновение человеческих рук. И быть очень любопытным — это, может быть, самое главное.

Мы водили детей в мишленовские рестораны лет с трех-четырех. Помню, как в ресторане Янника Франка в отеле «Château Saint-Martin» в Вансе (кажется, тогда Франк только получил вторую звезду), мои дети терпеливо съели все, что им подали в чуть сокращенном гастрономическом сете, включая улиток и устрицу. Мы с мужем всегда слегка хитрили: говорили, что шеф наблюдает за едоками через специальное отверстие в стене и страшно страдает, если кто-то плюется или отодвигает тарелку. Когда подали базиликовый сорбет, дети с покерными лицами поковырялись в нем, потом вежливо попросились выйти на минутку. Позже они признались, что бросились в туалет, где их немедленно вырвало — и улиткой, и устрицей, и базиликовым сорбетом. Так что воспитание их гастрономических чувств не было гладким. Это была тяжелая работа, как и любое воспитание. Работа, которую почему-то большинство родителей предпочитает не делать, спасаясь детским меню, состоящим из вариаций на темы фастфуда: фриты, котлеты, спагетти болоньезе, в лучшем случае — куриная грудка в сухарях и два шарика ванильного мороженого. У родителей всегда есть оправдание: «Иначе они вообще ничего есть не будут». Да, не будут, потому что вы их ни к чему другому не приучили. На самом деле любое гастрономическое меню, как и любая кулинария, — это своего рода игра, которую дети с воображением всегда готовы подхватить. Разумеется, если вы играете вместе с ними и умеете объяснять правила.

Но я отвлеклась. Я не о детях. Я о «не-гурманах». Хотя они тоже когда-то были детьми, которые всегда брали детское меню в ресторанах. И примерно то же меню ежедневно ели дома.

Почему-то неприхотливость в еде считается у нас едва ли не достоинством, признаком человеческой скромности, некой душевной высоты. Желудок в этом смысле противопоставлен духу. Я встречала немало людей, которые почти хвастались своей гастрономической недоразвитостью. «Для меня еда — это как топливо, которое надо залить в организм. Залил — и пошел дальше». Меня от этого «топлива» всегда передергивало. Как будто рядом со мной не живой человек, а бак с бензином. Когда я пыталась сказать, что в идее деловито заправить организм энергией есть что-то животное, на меня смотрели с удивлением, как будто животным была именно я со своими разносолами, капризами, бесчисленными гастрономическими гидами, планированием каждого путешествия вокруг посещения ресторанов и неспособностью быстро съесть сэндвич на углу, чтобы просто погасить чувство голода.

Я могу понять отказ от гурманства как религиозный, моральный или идеологический выбор. Это личное дело каждого — в конце концов, чревоугодие входит в реестр смертных грехов, но мне часто просто скучно рядом с людьми, проповедующими гастрономический аскетизм. Помните, как Стива Облонский в начале Анны Карениной ведет Левина в ресторан в «Англии» и долго, с наслаждением предвкушает трапезу («не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить?»). А в ответ слышит: «Мне все равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет». Ох, не случайно Левин всегда казался мне самым искусственным и ходульным персонажем романа. А Стива — упоительно живым. И Анна ведь тоже — Облонская, с ее страстностью и тягой к чувственному счастью («Я — как голодный человек, которому дали поесть»).

Я, кстати, тоже люблю щи, черный хлеб и гречневую кашу. Но только когда они отлично приготовлены из хороших продуктов. Значит ли это, что я их греховно люблю? Я с удовольствием пойду обедать на рынок Бокерия в Барселоне с его изобилием свежеприготовленных тапас, но я никогда не смогу проглотить Биг Мак.

Есть агрессивные не-гурманы, самый неприятный мне тип. Есть и другие — романтические меланхолики, которые любят еду в теории, но настоящее наслаждение от нее получают редко. Недавно я ужинала в «Amaya», моем любимом индийском ресторане Лондона, со своим недавним знакомым, талантливым писателем и поэтом. Мне не терпелось открыть ему мои любимые блюда — салат с капустой и хрустящей лапшой, копченую курицу в розовой эссенции, хрустящую брокколи в йогуртовом соусе. Но мой новый друг был так увлечен беседой, что едва замечал, что ест. На мои страстные вопросы «Ну как, как?» он отвечал равнодушно: «Да-да, все очень вкусно…» И задумчиво возил капустные нити по тарелке. Я вышла в тот вечер из ресторана с чувством глубокой фрустрации, ведь разделенное удовольствие — самое сильное удовольствие... Но разделить получилось только мысли по поводу нового Джона Ирвинга и последнего Альмодовара. В следующий раз мы встретились с ним в пабе над кружкой пива. Увидимся ли мы снова? Не уверена.

Объяснять не-гурманам, что высокая кухня — это высокое искусство, бесполезно. Еда попадает в желудок, кувыркается там, выходит сами знаете куда… При этом те же противники мишленов и прочих рейтингов способны до отвала наедаться так называемой домашней едой в жанре «вкусно, как у бабушки» (почему-то это всегда означает еще и «много, как у бабушки»). Мой друг, лучший русский шеф Анатолий Комм, когда-то говорил мне, что признаваться в нелюбви к высокой кухне — все равно что признаваться, что ты ничего не понимаешь в классической музыке или живописи. Просто люди почему-то не стесняются своего гастрономического невежества, даже кичатся им. Мало кто скажет о Моцарте: «Ох, не понимаю я этих изысков». Но каждый второй скажет это о коммовской кухне.

Мне тогда показалось, что Комм перегибает палку, как он это любит делать, будучи шефом-воином по своей природе. А теперь я склонна с ним согласиться.

Однажды я была влюблена в не-гурмана, который довольно успешно притворялся гурманом. Вечером он мог пойти со мной в гастрономический ресторан и поднимать к небу глаза, смакуя осьминога под соусом из фуа-гра. А ночью пробирался к холодильнику в поисках куска колбасы из супермаркета. Стоит ли говорить, что этот роман закончился так, как кончаются все отношения, построенные на лжи. Может быть, на необитаемом острове мы были бы счастливы. Хотя наверняка поругались бы по поводу степени прожарки пойманного в лесу кабана (я бы настаивала на rare, а он хотел бы well-done).

У меня есть еще одна проверенная жизнью теория (я только о своей жизни, договорились?). Не-гурманы редко бывают хороши в постели. И это понятно, ведь еда — одно их главных чувственных удовольствий человека. Если ты не понимаешь этого удовольствия, то можешь ли по-настоящему различать оттенки других? Более того — можешь ли ими дирижировать? Мужчины, предпочитающие бутерброд с колбасой, любят надежные миссионерские позиции. Я прожила три года в Париже и почти не встречала там не-гурманов. А уж тем более — агрессивных не-гурманов. Уважение к еде французы впитывают не то что с молоком матери, но с первыми глотками вина, которые им наливают еще в дошкольном возрасте, с первых кусочков вонючего рокфора, которые им кладут в еще беззубые ротики. Стоит ли удивляться, что и в сексе они — гурманы?

Никогда я не видела в нашем французском офисе еды на столах — надкусанных булок, яблочных огрызков, недопитой колы. На обед они в одно и то же время дружно вставали и отправлялись куда-то, где можно было съесть что-то приличное с нормальных тарелок металлическими приборами. А вот в моем нынешнем английском офисе коллеги часто едят из пластиковых контейнеров какой-то «педигри пал»… Провожают меня, выходящую на ланч, удивленными взглядами, и в их глазах я читаю: «Не делайте из еды культа!»

Да, я делаю из еды культ. Это прекрасный культ. Можете считать, что у меня нездоровая зацикленность на еде.

Веничка Ерофеев говорил: «С этими людьми мне не о чем пить».

Так вот, если вы думаете, что у меня банальное пищевое расстройство, мне с вами не о чем есть.