Возраст&Суп
9 сентября 2016

Возраст&Суп

Пару месяцев назад мы проснулись в Лондоне, с лондонским же ресторатором Алексеем Зиминым в квартире у одного нашего приятеля после жестокой питейной сходки. Хозяина дома не было, не было в ней также еды и алкоголя – со всем этим покончили накануне – а была одна только абстиненция и солнце за окном.

Лет пятнадцать назад мы бы очевидно решили вопрос методом ручного управления – взяв на углу по сэндвичу с тунцом и упаковке какого-нибудь Fosters, однако теперь вроде как у нас в городе существовало родственное заведение, и показалось глупо при его наличии размениваться на какие-то фасованные бутерброды – для того ли разночинцы рассохлые топтали сапоги? И мы отправились в бар Zima, причем на такси.

Мы ехали, глазея по сторонам и пытаясь раскочегарить в себе то юношеское возбуждение, которое обычно охватывает при мысли о причудливых поворотах собственной судьбы – мол, как так вышло, что мы самым хозяйским образом едем в кэбе по направлению к дружественному заведению в большом проснувшемся городе, о котором в детстве читали только в книжках, разве не чудо?

Возбуждение, однако, просыпалось плохо, в чудо верилось с трудом, да и вообще поездка наша с самого начала не очень задалась, мы встали в пробке, и в конце концов вышли в Мэрилебоне и поплелись в Сохо пешком. Заодно прошли по нашим старым точкам - через воспетую группой Tremeloes Сохо сквер, где много лет назад мы втроем с еще одним нашим приятелем среди бела дня грелись на лавочках в предчувствиях неясных и томительных. «Oh, polish gangsters», уважительно приветствовали нас тамошние бомжи.

Попасть в бар «Zima» нам, однако, не удалось – у дверей выяснилось, что шеф забыл ключи. Было девять утра – нигде вокруг еще не наливали, алкоголь спрятался от нас за закрытой дверью, и вновь нас вдруг посетили предчувствия неясные и томительные. Мы бесцельно закружились по улицам и уже собирались как в старые времена залечь на лавки в Сохо-сквер, но тут заметили в соседнем заведении какую-то активность. Это был японский бар «Koya», с которого в городе, по сути, и начался в свое время очередной лапшично-хипстерский бум. Собственно они тоже еще толком не открылись, но над нами, однако, сжалились - ничего не налили, поскольку соответствующая лицензия начиналась с одиннадцати, зато дали по миске удона с уткой.

Недавно в «Афише» другой мой товарищ похвалялся тем, как он ездит на рынок покупать какие-то нелепые бычьи хвосты, которые еще и на поверку оказываются коровьими, для супа, который он упорно снабжал эпитетом похмельный. Я, надо сказать, совершенно не перевариваю уже само это чистосердечное словосочетание – «похмельный суп». Место его – рядом с выражениями, типа любовный арсенал, и уж точно на максимальной дистанции от золотых ерофеевских слов — «я похмеляясь утром, прячусь от неба и земли, потому что это интимнее всякой интимности».

Пока мы хлебали свои удоны, я силился изгнать из головы всю эту похмельную фразеологию и думать о супе, например, как мере человеческого возраста. Пятнадцать лет назад, когда я впервые приехал в Лондон, на Черринг-кросс еще работала малайзийская забегаловка, где подавали какие-то невиданные по моим тогдашним понятиям похлебки — и было довольно интересно открывать для себя все эти лаксы, фо бо, том ямы и прочие суп-камбинги. Почему-то они для меня они так и остались в том прошлом — и дело не в диетических ограничениях, а просто они не слишком соответствуют сегодняшней жизни (та забегаловка, к слову, закрылась лет десять назад).

Тем утром в «Koya» у меня возникло странное и ничем, кроме собственного существования, не подтвержденное ощущение, что, например, том ям и том ка гай – супы для двадцатипятилетнего, фо — для тех, кому за тридцать, а после сорока надо переходить на удон. Я вдруг ощутил странный покой — ну да, это мой возраст, с воспоминаниями пора покончить, Лондон теперь именно такой, и вкус сезона – это вкус удона, в чьей актуальной пресности вновь можно узнать предчувствия неясные и томительные.

Через некоторое время в бар Zima явился кто-то из персонала, мы перебрались в подвал и наконец воздали должное напитку, который, к сожалению, оказывается уместен всегда - и в двадцать, и в тридцать, и в сорок.